aloban / Андрей Лобанов (aloban75) wrote,
aloban / Андрей Лобанов
aloban75

Categories:

Алексей Толстой: Русский и немец ("Красная звезда" №261, 5 ноября 1942 года)




Предположим, — в эту минуту не слышно стрельбы на переднем крае и не воет сирена. Холодный туман навис над лесом, в блиндаже прилажена печурка. Поговорим о немцах без ругани, — что называется,— академически. Что это за народ?

В Германии я бывал, немцев видел. Как только переедешь немецкую границу, сразу — порядок. Бесхозного какого-нибудь болотца или почему-нибудь невспаханного клина, или березового лесочка, где видны коровы, а на опушке у костра пастушенок — ничего этого нет. Прямые дороги, огороженные участки. Если попадается дерево, значит оно — нумерованное, под охраной или историческое — около него ищи пивную. Частые городки, с прямыми улицами, где прохожие идут по правой стороне, а если какой-нибудь иностранец идет по левой, ему всякий скажет строго — всегда нужно итти по правой. Посреди городка кирпичная кирка, где на островерхой оцинкованной кровле, на шпиле вместо креста — золоченый петух. Опять аккуратные поля картошки и брюквы. Вот помещичья усадьба — барский дом, так себе, в готическом стиле, с башенками по углам, конюшни, хлева, птичники стоят четыреугольником, прочные, как крепость. Здоровенный помещик с красными, выбритыми жабрами, в зеленой венгерке, в зеленой шляпе, с петушиным перышком сзади, строго посматривает, похаживает. Коровы у него гладкие, свиньи — сытые, мытые, щекастые. Огород у него — ботва к ботве. В поле — колос к колосу. В это лето у него работают русские и украинские девушки с исплаканными глазами, истаявшие от недоедания и побоев.

Необ'ятный Берлин. Заводы, заводы, длинные многоэтажные рабочие корпуса, красно-желтые рекламы с черными готическими буквами, открытые платформы городских вокзалов, внизу — пряные, похожие одна на другую, улицы темно-коричневых домов с красными крышами. Вот и центр города, здесь дома крайне безобразной архитектуры, — вывески, рекламы до самых крыш и на крышах. Если сейчас пять часов пополудни, по тротуарам густыми потоками идут проститутки. В часы пик немцы по пути домой наспех перехватывают удовольствие.

Впрочем, сейчас война. Все девки обслуживают армию и офицерские курорты. На улицах народу мало, а из мужчин только широкоплечие блондины — гитлеровские гвардейцы, которые упругим шагом, с бездной в глазах, заходят в любой дом, по любому делу, вплоть до исполнения с хозяйкой долга перед нацией. Да, потери на русском фронте колоссально и пирамидально велики. Этого никто не ждал, хотя Геббельс все еще повторяет, что «для немца война — это красивое желание».

Дома, пивные, даже улицы в Берлине, как и в других немецких городах, пахнут дешевыми сигарами, пивом и вареным горохом. Это немецкий запах. На фронте он заменен запахом заношенного белья и сопревшего тела, а также трупным запахом. Немцы, кроме того, любят духовную музыку и похабную литературу, над которой громко хохочут; очень любят шутки или вицы, которые непонятны людям другой национальности, так как похожи на лепешки, падающие из-под коровьего хвоста на землю.

Немцы чрезвычайно почитают выше себя стоящих, немец умиляется от сознания, что есть человек, который выше его по званию, богатству или положению. Если немца уверить в том, что люди равны и он, Макс Кнопкэ, равен Адольфу Гитлеру, — он затоскует и может даже повеситься на подтяжках, так как мир представится ему пустым, без восторгов, преклонения и подчинения.

Немцы любят всевозможные мелкие полезные предметы. Например, если немец желает в жаркий день отдохнуть под деревом, он вынет из жилетного кармана складную вешалочку со шпилькой, раскроет, приколет к дереву и на крючочек повесит свою шляпу. Если пошел по магазинам — на левой руке у него надето никелированное кольцо с цепочками, оканчивающимися крючочками, на которые он и нацепляет свертки с покупками. Если у него зачесалось в ухе, — из кармана достается замшевый футлярчик, а из него — ушная ковырялка. Карманы Макса Кнопкэ набиты удобствами, а фабриканты этих полезных предметов потирают руки, очень довольные, что он такой дурак: какую ни придумай вещицу, например, искусственную соплю, которую можно, сидя за обедом, потихоньку вставить в ноздрю и напугать дам, — немец непременно купит.

Не будем вписывать в актив немцам то далекое время, когда у них были Бах и Бетховен, Гёте и Шиллер, Кант и Гегель. Большая музыка, поэзия, философия быльем поросли. Теперь уже больше половины столетия Германия это — царство мещан, собирающих свое счастьице по пфеннигу, с самодовольством, с мелочной бережливостью, со злым посверкиванием глаз. Немец работает со всей аккуратностью и считает, что ни один народ работать не умеет. Еще Мартин Лютер уверил немцев, будто каждому из них доступно царствие небесное при условии, если он будет беречь копеечку и почитать выше себя стоящих. Но немцы при всем том неизобретательны, за малым исключением, ум их способен только к практическому приспособлению. Творят, изобретают, делают гениальные открытия — русские, американцы, французы англичане. Немцы крадут изобретения и приспособляют их.


Немец терпелив. Если, например, он полюбил девушку, — будет ждать ее хоть десять лет, покуда он и она не прикопят деньжонок на свадьбу, он сбережениями или аферами, она — чаще всего работой в публичном доме, оставаясь при том верной душою своему Максу Кнопкэ. Немец хорошо обращается с домашним скотом, но с людьми он жесток, потому что каждый человек занимает определенное место в «жизненном пространстве», которое мог бы занять Макс Кнопкэ.

Впрочем, я все говорю о немцах догитлеровского времени, об отцах или, в крайности, о рожденных в начале века. Это люди раздвоенные, испытавшие горечь поражения, крушения империи и инфляцию. Это последние армейские резервы, уже пущенные в ход. Но все же Гитлер из них и сварил тот фашистский суп, который Германии скоро придется расхлебывать с разбитой рожей и горькими слезами.

За полгода до появления Гитлера у власти я был в Германии и обратил внимание на большое количество особенных молодых людей. Их сразу можно было заметить в толпе: они ходили пружинящим шагом, в спортивных костюмах, с открытой головой и заброшенными назад волосами; рослые, здоровенные, загадочно суровые, они стремительно проходили по тротуарам Берлина, глядя поверх голов взглядом, в котором отражалась бездна. Меня предупредили, чтобы я был поосторожнее с ними и в особенности не заглядывал в одну пивную в центре города, где бьют.

— За что бьют? — спросил я.

— За иностранное происхождение, в особенности достается брюнетам.

Эти загадочные молодые люди были детьми своих отцов — Макс Кнопкэ родил Фрица Кнопкэ и отдал его в собственность, с душой и телом, Гитлеру в надежде, что он, рейхсканцлер, второй мировой войной, или хотя бы только угрожая оной, поправит немецкие делишки.

Отцы, Максы Кнопкэ, слишком многого даже и не хотели. Ну, Украину, ну, Эльзас и Лотарингию, ну, колонию Камерун в Африке и кое-что другое, но больше всего мечтали они попить вволю доброго довоенного пива в пивнушке под липами, заедая его редькой и хлопая по задам толстых кельнерш-подавальщиц.

Зато их сыновьям Фрицам Кнопкэ не хотелось ни редьки с пивом, ни царствия небесного, обещанного Мартином Лютером за трудолюбие и бережливость. Гитлер обещал им упоительное будущее. Война, грохот танков и гул бомбардировщиков, пылающие города, обезумевшие женщины, которых можно насиловать, сокровища, которые можно грабить, народы, в ужасе молящие о пощаде, и он, Фриц Кнопкэ, которого еще вчера на кухне экономно кормили вареной картошкой и папа и мама читали ему скучные наставления из программы Мартина Лютера, — он стоит во весь рост, с автоматом в волосатых руках и с кривой усмешкой глядит сверху вниз на покоренные народы всего мира.

Для этого нужно было только отбросить, как ветошь, гуманитарную культуру, забыть папашкину мораль, подавить в себе всякое проявление жалости и человеколюбия, стать варваром и красивым зверем. Ничего не было легче, как уговорить немецкую молодежь сделать это. Отцы сначала только охали, глядя, как их сыновья с непостижимой легкостью освобождаются от всяких признаков человечности — воловий бич фашизма гнал стада фрицев назад — через века культуры в доисторические пещеры, на обглоданные кости. Отцы не понимали, что сами подготовили все к тому, чтобы именно в Германии произошло падение человека. Они даже пытались протестовать и отмежевываться, но сыновья кулаками и резинками привели их к порядку. Папашка Макс Кнопкэ заткнул рот тряпочкой.

Началась война с фантастическими победами в Европе. Фриц от'елся на оккупационных харчах и вполне всем насладился. Отныне он ариец и зверь, хозяин жизни. Да здравствует варварство! Папашка Кнопкэ вполне присоединился к сыну и Гитлеру. Он орал в восторге: «Долой раздвоенность, хайль Гитлер!». Он уверовал в счастливое будущее фашистской Германии.

Но вот фриц попал в Россию. Он шел гордый и презрительный, засучив рукава. Он думал, что советская Россия — глиняный колосс, который при сильном ударе разобьется на тысячу кусков.

Немецкие танки резали клиньями фронт Красной Армии. Немецкие летчики носились над пылающими крышами городов и деревень и позволяли себе удовольствие пикировать на обнаруженную среди ржи русскую девчонку с васильками в кулачке. Война как будто развивалась по календарным срокам.

Но тут, никак не ожидая этого, и совсем к тому неподготовленный, немец встретил русского солдата. Русский солдат был тот самый солдат, кто десять веков отважно оборонял отечество ото всяких иноземных полчищ, напиравших с востока и запада. Готовясь к бою, он всегда по русскому обычаю, надевал чистую рубаху, чтобы в смертном деле быть чистым и душой и телом. Суворов завещал солдату свое сердце и славу. В отечественную войну он по колена в крови недвижимо стоял на дымном бородинском поле. Через столетие, в трудную освободительную войну, он под красным знаменем в зимнюю вьюгу, примерзая босыми ногами к стременам, с презрением атаковывал саму смерть, потому, что дороже жизни была ему справедливость, свобода и родина.

Это был тот русский солдат, по поводу которого Бисмарк на смертном одре со слезами завещал Германии — никогда, ни при каких обстоятельствах не ввязываться в войну с Россией.

Из трудных времен освободительной войны, когда с четырех сторон, от четырех морей навалились армии интервентов и белогвардейцев, когда борьба за Царицын была вопросом жизни для Советской республики и голод, и сыпнотифозная вошь уносили людей больше, чем пушки и пулеметы, — русский народ внимал высоким и страстным речам о мировой справедливости и гуманизме за раскованного человека, за его будущее счастье. С пением «Интернационала» в зимнюю вьюгу, голые по пояс, балтийские и черноморские моряки штурмовали танки и батареи интервентов.

Нет, не карманной вешалочкой для шляпы, не ушной ковырялкой или искусственной соплей, но правдой и справедливостью прельщался русский народ во все времена своей исторической жизни. Много перетерпел он горя и унижения, ходил в лаптях, когда другие народы носили козловые сапожки, но не приуныл и святой веры своей не потерял. Ленин знал, к кому обратить речь с броневика на площади Финляндского вокзала. Семена его гения упали в чистую душу народа, жаждущего много веков, чтобы у штурвала его великой родины встали правда и справедливость.

Русский народ добр и любит добро, широк в жизненном размахе, как широка и необ'ятна наша родина, неистощим внутренними силами, вынослив в борьбе, отважен и дерзок в игре со смертью; он умен и талантлив, — лишь дай ему поприще для применения его ума и таланта, он способен совершить чудо; таким чудом было строительство трех пятилеток и строительство обороны в эту войну.

Военная встреча немецкого народа с народом русским оказалась для немцев неожиданной и катастрофичной, о чем Бисмарк и предупреждал Германию. Встретились два разных мировоззрения, два нравственные уровня, две человеческие группы, подготовленные к исполнению прямо противоположных задач.

Понятно, что преимущества вооружения и военного опыта были на стороне немцев и дали им перевес в начале войны, но они ожидали не перевеса, а победы, кровавого разгрома советской России, грабежа Москвы и Ленинграда, овладения кузницей Советского Союза — Уралом и сказочными богатствами Кавказа и Средней Азии. Несмотря на их чудовищные усилия и жертвы, этого не случилось. Русский солдат защищал свою родину. Колосс не развалился, как ждали немцы с часу на час, но креп под ударами.

Надменному варвару Фрицу Кнопкэ пришлось «организовать» ватное одеяло, прорезать в нем дыру для головы и в таком виде, непривычном для завоевателя вселенной, не попадая зуб на зуб, подгоняемый трескучим морозом, еще стремительнее катиться в первобытное состояние двуногого животного, отличающегося от орангутанга только пристрастием к табаку и спиртным напиткам.

Когда же под Москвой фашистские армии были разгромлены и гордые завоеватели Европы сотнями тысяч, будто вытащенные из рефрижератора, валялись в снегах, просверленные пулями и разорванные снарядами, — Фриц Кнопкэ совсем потерял присутствие духа. Он начал бояться русского солдата, в его квадратном мозгу осталась только дикая злоба. Он жег, резал, умерщвлял, мучил, разрушал всех и все, что относилось к русскому солдату, — все русское.

Фриц Кнопкэ больше ничему теперь не верил, кроме ужаса войны. Она была слишком страшна для этого белоручки с атрофированной нравственностью и животной жаждой жизни, но его снова и снова поили водкой, ставили в строй и посылали вперед. Оставшись живым, фриц писал письма своему папашке: «В России кругом ад, никто отсюда не вернется». Страх, неверие, отчаяние, злоба давили его мозг. Теперь он не мог видеть ребенка, чтобы не размозжить ему голову, — одним русским меньше.

Довольно о фрице. Это безнадежно павший человек. Нельзя допустить, чтобы он когда-нибудь вытер окровавленные руки о штаны и снова пошел по берлинскому тротуару. Он должен быть уничтожен. Этого требует возмездие.

Нынешняя мировая война есть война моторов. Но победит тот, у кого больше моторов и тверже нравственный дух народа. Страдать деятельно можно только во имя высокой задачи, бесцельное страдание — разрушительно, бедствия и миллионы смертей, которые Гитлер навел на Германию, бесцельны для германского народа и потому разрушительны. На допросе пленный немец сказал: «Мы защищаем родину». Он лгал. Какую чортову родину он защищает? Безумие, честолюбие Гитлера, лопающийся от золота кошелек Геринга, акции германских промышленников, да еще — свою возможность улизнуть от суда за все уголовные преступления фашистской армии.

Народы Советского Союза стойко переживают тяжкие испытания войны. Много жертв, много слез, много страданий. Но жертвы и слезы и страдания искупаются в одном слове — Родина. Родина это наша надежда, наш путь в будущее, наша утешительница и наша слава. Родина это — тот тихий свет воспоминаний, от которых сладко сжимается сердце. Родина это тот рай земной, который мы должны построить своими руками — самый человечный, самый справедливый, самый мудрый, самый изобильный.

Вот почему русский солдат с сердцем, переполненным любовью к Родине, бьется под Сталинградом, и немецкие дивизии тонут в своей крови и не могут пройти.


Алексей Толстой






Tags: Алексей Толстой, Русский народ, Советский народ, немцы, русские, советская пресса
Subscribe

Recent Posts from This Journal

promo aloban75 март 23, 21:00 15
Buy for 50 tokens
Сомневаюсь, что кого-то оставит это стихотворение равнодушным. Честно говоря, у меня даже слезы навернулись. И вспомнились знаменитые слова К. Маркса: Только если быть скотом, можно повернуться спиной к мукам человечества и заботиться о собственной шкуре. Автор - Гарри Азарян, читает - Надежда…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments